Глава 1. Крёстный Дроссельмейер (чистовик)
Жил-был в Нюрнберге один весьма уважаемый председатель по имени господин Зильберхаус — что означает «серебряный дом».
У этого председателя были сын и дочь.
Сыну, которого звали Фриц, было девять лет.
Дочери, которую звали Мари, — семь с половиной.
Это были два прелестных ребёнка, но настолько непохожие друг на друга и характером, и лицом, что трудно поверить, будто они брат и сестра.
Фриц был здоровяком, пухлощёким, самоуверенным и озорным мальчишкой. При малейших возражениях он топал ногой, полагая, что всё на свете создано лишь затем, чтобы доставлять ему удовольствие и потакать его капризам. В этой уверенности он пребывал до тех пор, пока доктор, устав от его криков, слёз и топота, не выходил из своего кабинета и, поднимая указательный палец правой руки к нахмуренной брови, не произносил всего двух слов:
— Господин Фриц!..
Тогда Фрицу ужасно хотелось провалиться сквозь землю от стыда.
Что же касается его матери, то, сколько бы она ни поднимала палец или даже руку, Фриц не обращал на это ни малейшего внимания.
Его сестра Мари, напротив, была хрупкой и бледной девочкой с длинными, от природы вьющимися золотистыми волосами, падавшими на маленькие белые плечи, словно золотые колосья, рассыпающиеся из алебастровой вазы. Она была скромна, кротка, приветлива и сострадательна ко всякому страданию — даже к страданиям своих кукол; она всегда слушалась маму и никогда не спорила даже со своей учительницей, мадемуазель Трудхен. Поэтому Мари любили все.
Итак, наступил канун Рождества, 24 декабря тысяча восемьсот какого-то года. Вы ведь знаете, мои маленькие друзья, что 24 декабря — это канун Рождества, то есть дня, когда младенец Иисус родился в яслях между ослом и волом. А теперь я объясню вам одну вещь.
Даже самые невежественные из вас наверняка слышали, что у каждой страны свои обычаи, не так ли? А самые образованные, вероятно, уже знают, что Нюрнберг — город в Германии, весьма прославленный своими игрушками, куклами и марионетками, которых он отправляет полными ящиками в магазины всех стран света. Поэтому нюрнбергские дети должны быть самыми счастливыми на земле — если только они не похожи на жителей бельгийского города Остенде на Северном море, где ловят множество устриц, но все они идут на продажу, так что жителям города не достаётся ни одной.
Итак, Германия — другая страна, совсем не похожая на Францию, и обычаи у неё другие. Во Франции первый день года — это день новогодних подарков, и многие мамы и папы, наверное, очень хотели бы, чтобы год всегда начинался сразу со второго января. В Германии же день подарков приходится на 24 декабря, то есть на канун Рождества.
Более того, по ту сторону Рейна подарки дарят особенным образом: в гостиной устанавливают большую ёлку в центре стола и украшают её ветви детскими игрушками, а то, что на ветвях не помещается, кладут на стол. Затем детям говорят, что добрый младенец Иисус прислал им часть подарков, полученных от трёх волхвов. И в этом есть лишь половина неправды, потому что, как вы знаете, именно от Иисуса приходят к нам все блага этого мира.
Вы, конечно, сами понимаете, что среди счастливых нюрнбергских детей, то есть среди тех, кто на Рождество получал больше всех игрушек, были дети богатого председателя Зильберхауса: ведь помимо отца и матери, которые их обожали, у них был ещё и крёстный, обожавший их не меньше, — крёстный Дроссельмейер.
Я должен в двух словах описать вам этого замечательного человека, занимавшего в Нюрнберге положение почти столь же почётное, как у председателя Зильберхауса.
Крёстный Дроссельмейер, почтенный доктор медицины, отнюдь не был красавцем — скорее наоборот. Это был высокий, тощий мужчина ростом в сто восемьдесят пять сантиметров, который так сильно горбился, что, несмотря на длинные ноги, мог поднять с земли платок почти не наклоняясь.
Лицо его было морщинистым, как яблоко, которое прихватил апрельский мороз.
Вместо правого глаза у него была большая чёрная повязка; он был совершенно лысым и скрывал это под пышным кудрявым париком, который сам весьма искусно изготовил из стеклянных нитей. Чтобы не повредить этот почтенный головной убор, ему приходилось постоянно носить шляпу под мышкой.
Зато единственный глаз его был живым и блестящим и, казалось, выполнял не только свою работу, но и работу отсутствующего глаза: его взгляд стремительно бегал по комнате, словно крёстный Дроссельмейер хотел одним взглядом охватить все её уголки, а порой останавливался на человеке, чьи самые сокровенные мысли он желал понять.
Итак, крёстный Дроссельмейер, который, как мы уже сказали, был почтенным доктором медицины, вместо того чтобы, подобно большинству своих собратьев, по всей науке правильно калечить живых людей, был занят совершенно противоположным делом — он дарил жизнь неживым предметам.
Изучая тела людей и животных, он до того хорошо познал все пружины человеческого механизма, что мастерил игрушечных человечков, которые ходили, кланялись и сражались на шпагах; дам, которые танцевали, играли на клавесине, арфе и виоле; а также заводных собачек, которые бегали, приносили вещи и лаяли; птиц, которые летали, прыгали и пели; и рыб, которые плавали и ели.
Наконец он дошёл даже до того, что заставлял кукол и марионеток произносить несложные слова — правда, вроде «папа», «мама», «лошадка». Только голос у них был монотонный и пронзительный, оттого становилось грустно: ведь было ясно, что всё это — работа механизма, а это, если разобраться, всегда лишь пародия на настоящих живых существ.
Однако, несмотря на все эти безуспешные попытки, крёстный Дроссельмейер не терял надежды и твёрдо заявлял, что однажды сумеет сделать настоящих мужчин и женщин, настоящих собак, настоящих птиц и настоящих рыб.
Само собой разумеется, его крестники, которым он обещал первыми показывать свои чудесные механические игрушки, ждали этого дня с величайшим нетерпением.
И понятно, что, так как он был гениальным механиком, крёстного Дроссельмейера ценили все его друзья.
Стоило каким-нибудь часам в доме председателя Зильберхауса заболеть и, несмотря на старания обычных часовщиков, перестать показывать время, прекратить щёлкать тик-так и замереть, как за крёстным Дроссельмейером посылали, и он в ту же минуту спешил на помощь: ведь он был настоящим мастером, влюблённым в своё искусство.
Его подводили к больным часам, и он их тут же вскрывал, вынимал механизм и пристраивал его между коленями. Затем, высунув кончик языка из уголка рта, с единственным глазом, сверкавшим подобно рубину, и с париком из стеклянных нитей, лежавшим на полу, он вытаскивал из кармана множество маленьких инструментов, не имевших даже названия и изготовленных им самим, — назначение которых было известно только ему одному.
Крёстный выбирал самые острые из них и начинал орудовать ими внутри часов — и маленькой Мари казалось, что бедным часикам ужасно больно. Но часы, напротив, воскресали: едва их возвращали в корпус, между колоннами или на полку, они начинали жить, тикать и мурлыкать ещё веселее прежнего. И квартира сразу словно оживала вместе с ними, как будто, пока часы замерли, в доме не было души.
Было и ещё кое-что.
По просьбе маленькой Мари, которой было жалко смотреть, как собачка Турок на кухне работает и накручивает вертел, — занятие весьма тяжёлое для бедного животного, — крёстный Дроссельмейер снизошёл с высот своей науки и смастерил механического пса, который теперь крутил вертел без боли и без голода, тогда как старый Турок, прослуживший на кухне целых три года и оттого всё время мёрзнувший, грел морду и лапы. Как настоящий начальник, он смотрел на своего механического преемника, которому одного завода ключиком хватало ровно на час, чтобы переделать всю его кухонную работу.
Поэтому после председателя и его жены, Фрица и Мари пёс Турок был, без сомнения, следующим существом в доме, которое больше всех любило и почитало крёстного Дроссельмейера. Каждый раз, завидев его, пёс встречал крёстного с таким восторгом, что порой своим радостным лаем и вилянием хвоста сообщал о приближении почтенного доктора медицины даже прежде, чем тот успевал постучать в дверь.
И вот накануне этого сочельника, когда уже сгущались сумерки, Фриц и Мари, которым весь день не позволяли входить в парадную гостиную, сидели на корточках в маленьком уголке столовой.
Мадемуазель Трудхен, их учительница, вязала у окна, к которому подошла, чтобы поймать последние лучи дневного света. Детей же охватывало какое-то смутное беспокойство: по обычаю этого торжественного дня им ещё не зажгли светильников, и потому они говорили шёпотом — как говорят, когда немного страшно.
— Братец, — сказала Мари, — наверняка папа и мама украшают нашу рождественскую ёлку, потому что с самого утра я слышу в гостиной страшный шум, а нам туда запрещено входить.
— А я, — сказал Фриц, — минут десять назад по лаю Турка понял, что крёстный Дроссельмейер уже вошёл в дом.
— Боже мой! — воскликнула Мари, захлопав в ладоши. — Что же принесёт нам добрый крёстный? Я уверена, что это будет прекрасный сад весь в деревьях, с красивой речкой, бегущей по газону, вышитому цветами. На этой речке будут серебряные лебеди с золотыми ожерельями, а молодая девушка станет приносить им марципаны, и они будут подходить и брать их прямо из её фартука.
— Во-первых, — сказал Фриц своим обычным учёным тоном, который родители считали одним из его главных недостатков, — вы должны знать, мадемуазель Мари, что лебеди не едят марципанов.
— Я так думала, — ответила Мари. — Но поскольку ты старше меня на полтора года, ты, должно быть, знаешь больше, чем я.
Фриц самодовольно выпятил грудь.
— А ещё, — продолжал он, — я полагаю, что если крёстный Дроссельмейер что-нибудь и принесёт, то это будет крепость: с солдатами для охраны, пушками для защиты и врагами для нападения. Вот это будут сражения!
— Я не люблю сражения, — сказала Мари. — Если он принесёт крепость, как ты говоришь, значит, она будет для тебя. А мне достанутся раненые солдаты, чтобы их лечить.
— Что бы он ни принёс, — сказал Фриц, — ты прекрасно знаешь, что это будет не для тебя и не для меня. Под предлогом, что подарки крёстного Дроссельмейера — это настоящие шедевры, у нас их забирают сразу после того, как он нам их подарит, и запирают высоко-высоко в большом шкафу со стеклянными дверями, куда даже папа может добраться, лишь встав на стул. Поэтому я ничуть не меньше, а даже больше люблю игрушки, которые дарят нам папа и мама и с которыми нам позволяют играть до тех пор, пока мы не разломаем их на кусочки, чем те, что приносит крёстный Дроссельмейер.
— И я тоже, — ответила Мари. — Только не надо говорить это крёстному.
— Почему?
— Потому что ему будет неприятно узнать, что мы любим его игрушки меньше тех, что получаем от папы и мамы. Он дарит их нам, надеясь доставить большую радость, поэтому надо позволить ему думать, что это действительно так.
— Ага! — сказал Фриц.
— Мадемуазель Мари права, господин Фриц, — сказала мадемуазель Трудхен, которая обычно была очень молчалива и подавала голос, лишь чтобы сказать что-то действительно важное.
— Ну-ка, — живо сказала Мари, не дав Фрицу ответить какой-нибудь дерзостью бедной гувернантке, — давайте угадаем, что нам подарят родители.
— Я сказала маме, что мадемуазель Роза, моя кукла, становится всё более неуклюжей, но взяла с неё обещание, что она не станет её ругать. Несмотря на все мои наставления, она только и делает, что падает носом вниз, а такие падения никогда не обходятся без очень неприятных следов на лице. Так что теперь о том, чтобы показывать её в обществе, нечего и думать: её лицо совсем не сочетается с платьями.
— А я, — сказал Фриц, — намекнул папе, что в моей конюшне прекрасно будет смотреться крепкая гнедая лошадь. И заодно попросил его заметить, что хорошо организованной армии без лёгкой кавалерии не бывает и что для завершения дивизии, которой я командую, мне не хватает эскадрона гусар.
При этих словах мадемуазель Трудхен решила, что настал подходящий момент во второй раз подать голос.
— Господин Фриц и мадемуазель Мари, вы ведь знаете, все эти прекрасные игрушки вам дарит младенец Иисус, благословляя вас. Так что не заказывайте заранее то, чего хотите, — ведь он лучше вас знает, что может вас порадовать.
— Ах да, — сказал Фриц. — Только вот в прошлом году он подарил мне одну пехоту, хотя, как я только что сказал, мне гораздо приятнее было бы получить эскадрон гусар.
— А мне остаётся только поблагодарить его, — сказала Мари, — потому что я просила всего одну куклу, а получила ещё и прекрасного белого голубя с розовыми лапками и клювом.
Тем временем ночь совсем наступила, дети говорили всё тише и всё теснее прижимались друг к другу. Им казалось, будто вокруг них слышны радостные взмахи крыльев их ангелов-хранителей и доносится издалека нежная, мелодичная музыка — словно орган под мрачными сводами собора пел о Рождестве.
В тот же миг по стене пробежал яркий свет, и Фриц с Мари поняли, что это младенец Иисус, положив их игрушки в гостиной, улетает на золотом облаке к другим детям, которые с таким же нетерпением ждут его.
Тотчас прозвенел звонок, дверь с шумом распахнулась, и из комнаты хлынул такой яркий свет, что дети, ослеплённые им, смогли лишь вскрикнуть:
— Ах! Ах! Ах!
Тогда их папа и мама появились на пороге и взяли Фрица и Мари за руки.
— Идите скорее, мои маленькие друзья, — сказали они, — посмотрите, что вам принёс младенец Иисус.
Дети тотчас вошли в гостиную, а мадемуазель Трудхен, положив вязание на стоявший перед ней стул, последовала за ними.